Интер-Cоя
первая страница      поиск   карта сайта          

<< возврат

Что такое тело?

В 1900-х годах Харьковское общество народного просвещения выпускало в Сытинской типографии "Народную энциклопедию", вводящую в достижения из самых разных областей знания. Выпуск 1911 года, посвященный философии и психологии, на языке сегодняшнего университетского учебника разъяснял народу нравственную философию Иммануила Канта, эволюционную теорию Герберта Спенсера и социологию Огюста Конта. Трудно предположить, насколько полезными и вообще понятными были эти сведения для крестьян, слуг или мелких чиновников. Вероятнее всего, оставаясь удивительно далекими от жизненных вопросов и повседневных нужд, книги раскупались разве что родителями гимназистов и неуспевающими студентами. Однако более важно было само воплощение благотворительного порыва: сообщая о важнейших достижениях, сообщить тем самым о самом существовании наук и исследований, ведущихся "облачных сферах". Наука входила в повседневный мир победительницей пространства, времени и человеческих заблуждений.

Сегодня народную энциклопедию с успехом заменяет газета, а с падением покупательной способности — телевизор. Изменилась и само устройство "облачных сфер": с выходом из-под крыш университетов, наука спустилась с облаков на землю и стала все более определяться решением частных проблем в частной же форме. Однако научные достижения и само существование науки продолжают требовать пояснений. Ни в бумажной прессе, ни в прессе электронной науки как таковые почти не представлены — у них своя, принципиально отличная от научной логика. Разве что иногда промелькнет занимательный или сенсационный факт из мира знания, работающий, конечно, не на престиж знания, а на рейтинг издания. Бывшие научно-популярные издания и телепрограммы либо коммерциализировались, отказавшись от бескорыстного просвещенчества, либо капсулировались в "глобальных прогнозах", "судьбах человечества" и прочих бесполезных сюжетах. Лотмановские телелекции об этике интеллигента, и уж тем более, странные беседы на телеканале "Культура" между функционерами от культуры и овеянными славой учеными не могут изменить ситуации. Социология существует для широкой аудитории прежде всего в виде опросов, психология — тестов, физика — ядерных ускорителей, а все вместе чаще всего — в виде банальностей, нанизанных в пирамиды высокопарных фраз.

Может быть, такова "судьба эпохи", не лишившей исследователя слова? Может быть, и такова. Однако "судьба" распоряжается миром через конкретные и весьма осязаемые механизмы: финансирование, создание условий, информационную поддержку. Но что, в конечном счете, дает научное просвещение? В том виде, в каком оно существовало прежде — веру в порядок и неколебимость общественного устройства, обеспеченную господством человека (и даже точнее, советского человека) над природой. Однако катаклизмы "второй природы", т.е. общественных структур середины 1980-х, со всей очевидностью опровергли эту веру: техническая база не обеспечила советскому строю вечной жизни. И вслед за падением прежней веры оказалась словно бы лишней система господства над природой, не решившая главных проблем ни господствующих (уже в политическом смысле), ни подданых.

Между тем, в науках жизнь не прекращалась. Перемены в общественном строе принесли перемены и в строй "облачных сфер". Физика и химия в отсутствии государственного финансирования лишились технической базы, и немалая часть работающих ученых покинула пределы страны. Социологи и психологи в России, перейдя от политической схоластики к решению очень частных и сиюминутных задач, одновременно осваивали достижения коллег в Западной Европе и США. Условия изменились, и сегодня науки решают вопросы господства не по всей поверхности их объекта, а в отдельных точках и зонах на ней расположенных. Одновременно, силу набрала критическая линия в науках об обществе, позволяющая увидеть привычные и очевидные истины в срезе их происхождения и использования. Именно здесь задача научного просвещения — при всех изменениях, произошедших за последние годы и давших жизнь новой "эпохе" — вернуть в оборот наработанное и достигнутое. Рассчитывая на это, не стоит строить иллюзий об "истинно народном просвещении". Кто сможет, тот возьмет. Сама попытка произвести хотя бы первоначальные подвижки в привычном взгляде на мир стоит того.

***

Почему разговор можно начать с тела? Потому что это — самый близкий и очевидный источник нашего повседневного опыта. Строгое определение тела бессмысленно. Оно не согласуется с действительным разнообразием жизненного опыта и всегда предполагало цензуру в отношении тех или иных проявлений телесности, например, сексуальности, болезни, органических отправлений (дефекации) и т.д. При всех попытках сопротивляться очевидности этого положения, философия и наука предшествующих веков приходила только к частным и весьма узким определениям, ограниченным не свойствами самого тела, но использованием его в том или ином качестве. Представление о теле могло быть отрицательным, например, как препятствующим освобождению духа (Плотин), оно могло быть дополняющим, например, в решении вопроса достоверности познания (Декарт), наконец, оно превращалось в единственную, притом, механическую, форму живого существа (Ламетри). Те же вариации прослеживались в логике научного исследования. Однако, спускаясь с платоновского неба, наука шла к признанию тела как самостоятельного вопроса, а не только препятствия в моральном прогрессе. Успехи биологии, химии и медицины в XVII-XVIII веках заставили философов, а с ними — и широкую публику изменить взягляд на тело, привнеся в представление о нем особое понимание жизни, все меньше связанное с понятием духа. Самим исследованием материальных фактов науки утверждали, что жизнь — это жизнь тела, осознанное и неосознанное движение которого еще ждет своих исследователей.

В этом удивительном значении тело входило в XX век. Оно являлось таким и в наиболее "высоких" академических течениях, признававших область телесного опыта центром достоверного познания (Гуссерль), и в наиболее еретических, где самые "низкие" его проявления представали источником всякой сознательной деятельности (Фрейд). Как мы указывали в одном из прежних материалов, история тела, воплощенная в истории медицины, полна скачков, возвратов и парадоксов. Однако его вхождение в повседневный мир в качестве самостоятельного персонажа — начиная узконаучными исследованиями и их практическими результатами, заканчивая сексуальными и гендерными революциями — остается отличительной чертой современного взгляда, усвоенного и развитого общественными науками.

Перешагнув через несколько десятилетий, отделяющих Гуссерля и Фрейда от текущего дня, мы обратимся к одной только ветви, возможно, принесшей наиболее важные плоды на этой ниве. В 1930-е годы во Франции действовали и писали исследователи самых разных направлений, чьи умы и перья принадлежали не только науке, но и литературе, театру, живописи. Внимание к телу стало доброй судьбой и наваждением французской культуры, вернувшейся к вопросам, поднятым революционерами Просвещения. Для тех тело было символом восстающих против монархической головы низов и, одновременно, средоточием естественного поряка, наследственных черт, темного молчания, неясных и скрытых угроз, на которых Старый порядок основывался. Требовалась гигиена тела, освещение светом разума темных углов, рациональное возвышение естественного до всеобщего. Идеалы теоретиков Просвещения воплотила Революция, террор и общественный контроль которой и стали политической гигиеной тела. Французские 1930-е открыли пересмотр решений суда истории. Телу возвращалось неразумие, сюрреализм становился здравым смыслом, в моде было автоматическое письмо и спиритические сеансы. Литературные секты, художественные объединения, новые театральные веяния сходятся в огромной волне, на гребне которой покачивается тайна телесной жизни, столь стремительно и опрометчиво устраненная Революцией. Идеолог нового театра Артонен Арто утверждает, что актер — это атлет сердца, и у него есть "некая аффективная мускулатура, которая соответствует физическим точкам, где сосредоточены чувства". Жорж Батай пишет пророчески туманные и чувственные эссе, в которых главными действующими персонажами оказывались Глаз и Внутренний Опыт. Жан Кокто ставит экспериментальные спектакли и фильмы, в которые тело привносит самостоятельный символический пласт, уходящий в грезу, сновидение, забвение. "Орфей", "Смерть поэта", "Красавица и чудовище" — более поздние, но более известные результаты этих опытов. Наконец, создатель нового философского рационализма, странным образом тяготеющего к воображению и искусству, Гастон Башляр, раскрывает телесное содержание многих научных представлений, проходящих долгий путь иллюзорного правдоподобия, прежде чем стать действующими понятиями. Но, не желая оставаться в стороне от этой игры чувств и ума, он сам становится ее увлеченным игроком: "Освобожденный от далеких миров, от в-даль-смотрящей практики, возвращенный гимном ночи к первоначальному существованию, человек в фазе своего глубокого сна обретает формообразующее телесное пространство".

Но входит тело в общие представления и под сенью рационального взгляда. Именно такова социология, выраставшая из дюркгеймовой школы, быстро сошедшей на нет после смерти основателя в 1918 году. Однако импульс был дан, и он перекрылся с триумфальным биением жизни тела. В 1936 году один из дюркгеймианцев и основателей современной антропологии Марсель Мосс публикует доклад "Техники тела", в котором говорит о теле как о слепке социальных привычек и трудовых навыков. Трудно переучиваться привычкам, потому что они и становятся телом. Начиная с 1920-х другой дюркгеймианец, Морис Хальбвакс, исследует сознание различных классов в связи с протеканием времени тела. Он пишет о рабочих, чье индивидуальное сознание изолируется от коллективного, поскольку их тело весь рабочий день "лицом к лицу" соприкасается с грубой материей, и о выражении человеком эмоций, которое подчиняется ритуалу и является не естественным и спонтанным проявлением тела, но социально воспитываемым навыком. В одной из позднейших работ он пишет: "Организм и материал превращаются в единое целое: манипуляции и движения первого становятся — в применении техники — скорее физическими, чем осознанными".

Итак, тело оказывается словно охвачено с разных сторон бережными и решительными руками. Идут эксперименты, средствами искусства и науки его помещают в различные условия, чтобы вернуть ему давнишнюю загадку и тут же раскрыть ее при помощи новых методов. Однако 30-е, оставшись "золотым веком" тела, оказываются лишь прологом к его повсеместному введению уже в 1960-х. Его поэтическое и рациональное освоение парадоксальным образом сливаются в движении наук о человеке. В психиатрии Жак Лакан объединяет язык и тело: бессознательное — и есть язык, структура которого конденсируется в переживаниях и внутренних конфликтах. Психоанализ превращается в лингвоанализ, не утрачивая при этом чувствительности и чувственности первоначального замысла. В социальной истории эпоху открывает Мишель Фуко, имя которого мы уже имели случай упомянуть в связи с исследованиями по истории медицины. Его тело — это, прежде всего, единство взягляда и действия. Развивая подход, позже он приходит к дисциплинарной концепции общества, показав, как новые, основанные на непрестанном наблюдении техники контроля поведения (общие для тюрем, казарм, школ, фабрик) изменяют общественное устройство. Еще позже и дальше по шкале исторического времени он описывает техники древнегреческой культуры, вводящие заботу о морали прежде всего как заботу о проявлениях собственного тела. Наконец, в социологию громко входит исследователь нового поколения Пьер Бурдье. В целой серии своих работ, посвященных экономике и религии Алжира, системе образования во Франции, аудитории музеев и любителей фотографии он продвигается к теории практики, в основе которой лежит представление о габитусе — системе установок и привычек, незаметно подстраивающих индивидуальное действие и сознание к объективным общественным структурам. Резюмируя исследовательский опыт, предзаданный вниманием к телу, Бурдье пишет: "Невозможно в действительности жить с верованием, связанным с совершенно другими условиями существования, т. е. с другими играми и ставками, и еще меньше — дать другим возможность пережить его с помощью одних только речей… Практическое верование — это не "состояние души" и еще меньше какое-то сознательно принятое решение верить в некую сумму догм и учрежденных доктрин; это, если можно так выразиться, "состояние тела"".

Битвы за тело закончились или, по крайней мере, перестали так будоражить профессионалов и широкую публику, но не потому, что оно перестало интересовать, а потому что оно — уже как самостоятельная величина — прочно вошло в наши представления и здравый смысл науки. Тело подвергают исследованию уже не только и не столько как бихевиористскую машинку, но как целый комплекс нелинейных и смутных состояний, часть которых иногда по привычке называют душой. Какой урок для повседневной жизни можно извлечь из всех этих перемен в науке и не только? По крайней мере, одно можно считать ясным и доказанным: тело является не нашей собственностью ("что хочу, то и делаю") и не простым природным организмом ("все — от природы"); наше собственное тело — это прежде всего продукт чужих усилий и интересов, воплотившихся в долгой истории общества. Тело образуется, постепенно вырастает из условий "второй природы", подобно тому, как дерево стремится ввысь или хиреет в условиях "природы первой". Уместно привести подтверждения, которые незаметно предлагает нам повседневный опыт и словарь. Можно вспомнить "рабочие руки" или "аристократическую осанку", можно узнать исковерканные несоразмерными усилиями тела стареющих фабричных женщин или лебединые фигуры гимнасток, можно, наконец, обратиться к связи между социальным положением или профессией и типичными заболеваниями, о чем мы уже говорили.

Однако стоит пойти дальше: забота о теле не начинается и не заканчивается на гигиенических привычках, она распространяется на более широкий спектр общественных условий, включая среднедушевой доход, влияющий на предочтения в питании и статистически связанный со средней продолжительностью жизни. Не слишком ли много? — триумф тела грозит обернуться разочарованием. Но мы не призываем к измнению всего и сразу. Продолжая здесь линию, представленную в других информационных и просветительских материалах нашего сайта, мы призываем к заботе о себе в новых условиях и с новыми задачами. Тело — это прежде всего социальный навык. И наша задача — в том, чтобы превратить этот навык во что-то красивое и полезное, существующее в связи с общественными условиями, но не в полной зависимости от них.

<< возврат


Мы даем россиянам здоровье
 © Интер-Cоя, 1999-2001