Интер-Cоя
первая страница      поиск   карта сайта          

<< возврат

Современность и сегодняшний день: десять различий

Входя в соприкосновение с темами стандарта "био", пропаганды здорового образа жизни или истории медицинского взгляда, мы вынуждены мириться с противопоставлением, явно или неявно действующим в описании событий в Западной Европе (США) и в России. Сейчас мы не будем интересоваться, насколько это противопоставление соответствует реальному положению вещей и какие следствия имеет в интересующих нас случаях — попытки ответить на этот вопрос содержатся в предыдущих статьях этого раздела. Попытаемся понять, с какой точки зрения глядят на него нынешние политики, экономисты и эксперты по самым разным вопросам. С какой-то из точек зрения, возможно, с одной из самых старых, это противопоставление прозвучит как Запад/Восток — два берега реки, которым не сойтись. С другой точки зрения эта же разница приобретет экономическое звучание: страны первой когорты/отстающие (или, в более щадящем режиме, развивающиеся). Наконец, в каком-то из вариантов разделение пройдет по грани цивилизованности: культурные/колонизирируемые. Все эти обозначения так или иначе схватывают различие, для которого нельзя подыскать единственного основания, будь то экономика, культура или политический режим.

Еще пятнадцать лет назад подходящим к этому случаю считалось глобальное противопоставление современных и досовременных (при этом, не обязательно архаичных) обществ. Правда, и здесь не было единства точек зрения. Фуко или Хабермас, вслед за Кантом, под современностью, плодом Просвещения, обозначали способность к самоопределению, распространяющуюся на самые разнообразные сферы жизни, а под текущим днем — не более чем содержание колонок газетной хроники, череду моментов, не приносящих ни освобождения, ни ясности взгляда. Речь не шла о свойствах России, скорее, об особенностях Западной Европы. Но этот взгляд был слишком узким, требовал специальной подготовки и отсылал не к истории интриг и войн, а к истории образования и развития наук. Поэтому в более широких кругах возобладал иной взгляд. С конца Перестройки сначала Советский Союз, а затем и Россию политологи и разнообразные эксперты не стеснялись причислять к обществам, живущим в настоящем дне, но далеко не современных в высшем понимании этого слова. Сначала энтузиазм, затем упорство и, наконец, разочарование связывались с представлением о том, что наша большая страна — и, вообще, не в размерах ли здесь все дело? — впервые так явственно движется к границам современного мира; еще несколько шагов, и мы цивилизованны, процветающи и свободны.

Конечно, апология быстрого движения строилась далеко не на работах Фуко, Хабермаса или, на крайний случай, Канта, весьма проблематичных и полных вопросов. Для российских экспертов существовала готовая форма, сооруженная для много более простых и практичных целей. Цель состояла в демонстрации образцового устройства, а формой была американская, по преимуществу, теория модернизации (от modernity, "современность"), имевшая немало общего с советологией, теорией отставания, теорией стран третьего мира и некоторыми другими продуктами американской политики, плавно перетекающей в академический мир. Теория модернизации, получившая рождение в разгар холодной войны, давала эталон современности: Англию, Францию, США, Германию… — словом большую семерку, и представляла движение к нему естественным, но требующим усилий, образцовым, но проблематичным, эффективным, но полным внутренных противоречий процессом. Баталии о пользе и вреде шоковой терапии или о преимуществах бразильской системы перед китайской отгремели. Но представление о том, что Россия является недо-современной страной, не прошедшей полный курс модернизационной терапии, продолжают звучать то из уст политического комментатора, то в речи высокопоставленного чиновника. И услышав, например, фразу: "Не все еще, пока, в России соответствует высоким стандартам мирового сообщества" — думаешь совершенно не о Зимбабве или Сьерра-Леоне, которые, конечно, тоже входят в мировое сообщество (по крайней мере, номинально), а о той же большой семерке, время от времени подзывающей к себе российских делегатов с намерением узнать, ну как там, уже осовременились или еще нет. Одним словом, жаркие баталии утихли, но определявшая их схема осталась. Это все та же модернизация, под которую выделяются кредиты, во имя которой реформируются государственные структуры или система образования. Общая логика, берущая начало еще в эпохе холодной войны, продолжает воспроизводиться, а потому имеет смысл знать первоисточник. Мы предлагаем критический очерк теории модернизации, отблески которой можно без труда обнаружить сегодня во множестве конкретных решений и приложений. Основная цель — показать, как ряд ранее поставленных вопросов превращается в твердое убеждение и готовые ответы. Не так ли действует вся машина политического производства?

***

Теория модернизации как социальное знание

         В текстах по теории модернизации сразу обращает на себя внимание последовательность изложения — способ, которым авторы задают проблемное поле. К особенностям текста, сразу обращающим на себя внимание, относится в том числе обилие слов "определенный" (в смысле "некоторый") и "может" (когда описываются свойства и практические характеристики социальных агентов: групп, индивидов в процессе изменений), что свидетельствует о наличии общих представлений, не нуждающихся в проверке исследованием. Особенно это заметно в работах "адептов" теории (например, [5] или [6]), для которых освещение главных проблемных моментов, существенных для "основоположников" (например, о решающем влиянии протестантизма на складывание институционального устройства современного западного государства [2]), уже не требуется. Они воспроизводят концепцию как сложившийся набор истинных суждений. Введя оппозиции элитной и массовой политической культуры (к слову, определяемых почти тавтологически, то есть массовой, например, как "политических установок и ориентаций населения в целом" [6, 103]) автор может продолжать операции с понятиями, определяющих нации в целом, например, "англичане", о которых "было бы неправильно думать, что они безразлично отнеслись к той возможности, что история предоставила им модели (модели развития)" [6, 105]. В пространстве текста могут оживать анонимные, никем конкретно не произведенные желания и потребности в изменениях, которые и становятся двигателем изменений, а также основным аргументом авторов. История, как в указанном выше фрагменте, может входить в изложение на правах самостоятельного персонажа, влияя на социальные группы и нации [6, 106]. Основные факторы "осовременивания" — повышение уровней "дифференциации и социальной мобилизации" [2, 23] — фигурируют в повествовании как беспердпосылочно положительные процессы (ценные сами по себе), хотя ни их содержание, ни отчетливо указанные социальные последствия авторами в текстах окончательно не определяются. Обобщая текстуальные особенности работ по теории модернизации в целом, можно отметить, что построение текстов включает не структурную, а отсылочную аргументацию, заменяющую более подробный анализ предмета, с опорой на уже введенные понятия, негласным утверждением о том, что указанное содержание, приписываемое социальной реальности, уже проверено и подтверждается в отношении любого класса реальных феноменов, доступных наблюдению в различных географических регионах мира и даже в различные хронологические периоды. Рассуждение предстает как бы множеством смысловых фрагментов, соединенных друг с другом вне явно обозначенного порядка, и таким образом, что область их соприкосновения друг с другом весьма незначительна — в изложении отсутствует приоритетная направленность и, следовательно, глубина анализа.

Говоря в целом, развитие теории модернизации можно описать как "классический" случай формирования механизма символического насилия. Во-первых, это заявление обосновывается упомянутым разрывом между проблематикой и способом доказательства в работах по теории модернизации периода становления и тем "беспредпосылочным" характером повествования последующих работ, все же претендующих на теоретический статус. Проблемы, не решенные в период установления научного статуса теории модернизации (в том числе основная — критерия проверки теории, которая предлагает универсальную модель социального развития), тогда же исключаются из рассмотрения в работах, ориентированных на практическое приложение ее постулатов. Сомнительные положения и спорные моменты воспроизводятся в этих работах, словно они доказаны как адекватные реальным процессам. Это касается и такой основной проблемы, как возможность распространения западного опыта развития на общества, определяемые иным набором социальных макропараметров (проблема является одной из центральных в работе С. Айзенштадта [2], но не предлагает ее разрешения). Вопрос о правомерности переноса моделей (и именно моделей) развития оказывается "забытым" в работах, разрабатывающих рекомендации для "иных" обществ, что свидетельствует о первостепенности не методологического обоснования, а некоторого иного источника, возможно, предполагающего экспериментальное подтверждение возможности переноса. Это — первое основание, чтобы рассматривать теорию модернизации как инструмент политического господства.

Во-вторых, теория модернизации превращает в "естественные законы" некоторые схемы, хотя и не подтвержденные фактически, но очевидные для ее создателей. Примером тому выступает способ постановки проблемы современности в работе С.Айзенштадта [2]. Глава "Модернизация: рост и разнообразие" открывается следующим сообщением: "Природа современного общества и свойства современного социального, гражданского и нравственного порядка находятся в авангарде социологического изучения с самого начала существования социологии" [2, 23]. Эта фраза отсылает к существующему проблемному полю, свидетельствуя о том, что проблемный характер указанных тем продолжает сохраняться. Собственно говоря, сама современность этой формулировкой помещается под рассмотрение — социология определяет (и еще не определила), как понимать "природу" современности. Однако в следующей фразе ее содержание неявно полагается уже определенным — рассматривается не вопрос современности, а "осовременивание" обществ, то есть приобретение ими некоторых уже известных свойств: "Этот интерес был в значительной мере возрожден и усилен недавним интересом к так называемым "новым нациям" или, другими словами, распространением процессов модернизации за пределы их первоначальных исторических источников (в Западной Европе и Соединенных Штатах) в Восточную Европу и позднее — в Азию и страны Африки". Современность здесь полагается — она распространяется, а потому имеет центр и периферию. Наконец, третья фраза окончательно фиксирует это положение вещей — современность как предмет исследования пропадает, она переформулируется как практико-политический процесс с присущими ему ("современными") проблемами: "Продолжающийся процесс модернизации в этих обществах внес значительный вклад в нашу сумму знания о природе и разнообразии современного общества. Они также позволили нам поставить и переформулировать многие из наиболее важных проблем в этой области" [2, 23].

Строение современного общества определяется не исследованием его процессов в отношении его же традиций, но обобщением показателей модернизации традиционных стран (еще одна неявная посылка: модернизация проходит как бы спонтанно, "естественным" образом и без участия развитых стран — хотя нам известно, что это не так — ведь вывод о "природе" современного общества должен основываться на опыте "естественного" движения к "современности"). Таким образом, "современность" и "модернизация" здесь приобретают значение не научно понимаемого и изучаемого горизонта социальных явлений, но процесса политической экспансии, доказывающего практическую эффективность моделей западного государственного устройства.

В этом смысле теория модернизации решает две практических задачи. Во-первых, она производит инструмент или, скорее, набор критериев для практической деятельности и оценки изменений, привносимых в "новые общества", на соответствие известным образцам. В этом случае теоретическая изощренность может только препятствовать широкому использованию этого инструментария в практических целях. Во-вторых, она задает структуру восприятия, то есть непосредственно выполняет роль средства символического насилия, действующего в сферах культуры и образования, в том числе по отношению к тем социальным слоям и группам "новых наций", которые производят изменения. Эйк пишет: "Чтобы не быть неправильно понятым, хочу заметить, что нет необходимости для доказательства моего тезиса предполагать тайное соглашение Западных ученых, работающих по Африке и другим частям "третьего мира", о служении империализму. Нет также необходимости предполагать, что все эти ученые сознают факт, что их работа служит империализму. ... [Однако,] чтобы быть точным, в случае ряда авторов совершенно очевидно, что они сознают свою роль пропагандистов и манипулятивный характер своей работы. ... Например, в работе "Сравнительная политология: девелопментальный подход" Алмонд и Пауэлл ясно обозначают, что хотят дать студентам из Азии, Латинской Америки и Африки инструмент, который позволит им формировать мир определенным образом" [1, 124]. Между тем, именно работы этих авторов считаются одним из оснований девелопменталистского подхода. Они не только служат первоисточником метода, который цитируется в зарубежных и отечественных исследованиях. В них же предложены модели политической культуры в качестве основы для сравнения различных обществ, которые претендуют на научный статус. "Правильный" взгляд на мир воспроизводится под именем научного знания, а затем, уже как проверенная и объективная концепция, попадает в широкую сферу практического обращения — политической деятельности.

В том, что для одних производителей теории модернизации более важным является научение "правильному" отношению к социальному миру, а другие не предполагают направленность и результат использования своей работы, также очевидно свидетельство в пользу понимания задачи теории модернизации как средства политического господства. В этом смысле тезис Эйка может быть даже заострен: не структура Западной социальной теории как таковая при отображении в иной социокультурный горизонт воспроизводит отношение господства Запада над "третьим миром", но теория модернизации (и, возможно иные "правильные" доктрины о всех социальных процессах) как специальная символическая практика воспроизводит господство западной модели социального мира над иными, таким образом легитимируя господство экономическое, политическое и культурное (неважно, сознательно или несознательно утверждаемое различными авторами).

Базовая модель общества в теории модернизации

Рассмотрим, какую (или какие) модель общества предлагает теория модернизации в качестве основы при описании всех социальных процессов. Предваряя рассмотрение, в качестве точки отсчета выдвинем тезис: политическая теория, в центре рассмотрения располагающая радикальную смену социального и политического устройства общества, не может избежать проблемы конфликта как основной для изучения реальности изменяющегося общества. Если проблема конфликта такой теорией не ставится или конфликт предстает "естественным" элементом эволюции к благосостоянию, перед нами в значительно большей степени — идеология, чем изучение актуального общества. Любое направленное политическое изменение, будь это реформа, выросшая из местных социальных запросов, или формирующаяся под влиянием извне, предполагает политическую борьбу, и собственно, действующим двигателем борьбы является не общий принцип, будет ли данное государство носить титул современного, а конкретные интересы и чувства различных социальных групп, которые данное решение (в его конкретном воплощении) затрагивает. Можно сказать, что основной акцент теории модернизации — эволюционизм и приписывание функционального значения борьбе: борьба интересов, мировосприятия, стилей жизни воспроизводится в теории модернизации как кризисы, то есть ступени эволюционного развития общественной системы, чем снимается основное проблемное содержание процессов изменения.

В качестве примера иного понимания "кризиса" можно привести концепцию И.Валлерстайна. "Кризис ... особое состояние, когда историческая система достигает точки, в которой кумулятивный эффект ее внутренних противоречий делает невозможным "разрешение" дилемм путем "урегулирования" в ее пределах актуальных институциональных форм" [7, 105]. Кризис, вытекающий из противоречий самой системы, затем операционализируется автором как борьба различных политических сил с различными стратегиями. Обозначив кризис политических движений как "структурный, а не моральный" [7, 111], Валлерстайн производит структурные же сопоставления, сделав предметом исследования взаимодействие различных агентов, осуществляющих различную предметную деятельность, детерминированную общими структурами мира-системы. Как можно видеть, здесь индивидам поставлены в соответствие структуры, а борьба имеет место внутри элиты, а не между элитами и неэлитами или недо-элитами. Очевидно, что в первом случае модель кризиса предполагает автономное общество, во втором — управляемое извне.

Модель, на которой основана теория модернизации, в отличие от валлерстайновской, отчуждает процесс изменений от вовлеченных в него агентов — изменение не касается индивидов, но только системы и ее структур. Поэтому все основные понятия в теории модернизации приобретают такую размытость. Элиты, группы, дифференцирующиеся институты — категории разметки социального мира на "удобном", "политически корректном" языке, позволяющем не обозначать процессы изменения и борьбу в терминах индивидуального опыта участников этих изменений и этой борьбы. В этом случае право на доминирование, в частности на определение критериев и границ изменений, в самом деле лежит извне меняющихся обществ — третья сторона (как бесстрастный судья, уже прошедший этот путь) определяет, какая направленность изменений системы подходит или не подходит для индивидов, которым собственный индивидуальный опыт перестает быть критерием приемлемого хода изменений. Здесь возникает странно знакомая аналогия со "светлым будущим" — ситуацией управления критериями жизни и практики других, менее "просвещенных". Общее для этих ситуаций (зафиксированных в теории модернизации и теории научного коммунизма) — отчуждение от непосредственных исполнителей средств саморегуляции и способности оценки изменений в пользу отсроченного благосостояния, границы и критерии которого никак не заданы.

Противоборствующие стороны при таком взгляде извне предстают механическими устройствами, в нужное время производящие структурные изменения или по какой-то технической причине их не производящие. Не случайно в схеме кризиса проникновения — стадии борьбы за новые формы легитимного институционального порядка — за элитой зафиксирована монополия на новые институциональные и культурные образцы, и она совсем не проявляется как группа с особенными интересами. Когда же возникает проблема сопротивления изменениям как со стороны подвластных, так и самой элиты, в теории модернизации это либо вновь лишается проблемного статуса [5, 206], либо представляется как борьба нового со старым, эффективного с неэффективным [4, 260-263]. Основной упор делается на способность элиты к инструментальному преодолению этого кризиса, то есть на "организационные, технологические и/или дипломатические способности" [5, 206] достигнуть заранее определенной цели. Акцент рассмотрения смещается на трудности в преодолении традиционалистской инерции, в немалой степени представленной массой населения (подвластными), с вопроса об интересах, вовлеченных в ту или иную форму реализации нового институционального устройства.

При постулировании кризиса проникновения (т.е. кризиса при введении элитой новых институциональных образцов) в целом делается, по крайней мере, три некритических допущения. Во-первых, механистическая трактовка кризиса проникновения как только проблемы использования технологий властвующей элитой. Во-вторых, принятый без предварительного обсуждения постулат о доброй воле правящего слоя. В-третьих, о прогрессе к благу, особенно в том аспекте, который связан с институциональной вестернизацией (несмотря на серьезные противоречия в построении аргументации на этой посылке). Принимая во внимание, что образование и представление о современном и "правильном" образе действий "элита" получает именно как теорию развивающихся обществ — теорию модернизации — можно видеть, что средство производства критериев и базовых моделей вновь остается за пределами модернизирующихся (и модернизируемых) обществ, т.е. в руках Алмонда и других американских экспертов-политологов.

Таким образом, основное упрощение модели общества в теории модернизации — описание общества как телеологической системы, в которой происходит изменение структур от менее желательного к более желательному состоянию. "Империализм" или фиксация неравенства заключается в вынесении критериев оценки процессов изменений за пределы изменяющихся обществ. Этому узакониванию господства "взрослых" наций способствует еще одна мифологема — модель истории. Эйк справедливо отмечает, что Западной социальной теории присущ евроцентрический телеологизм [1, 125]. Однако, трудно согласиться с обобщением всей Западной теории как империализма, поскольку, например М.Вебер, называемый Эйком в числе ее создателей, был прежде всего исследователем социального мира Запада, представители же теории модернизации выступают его миссионерами. Та же схема истории, представлявшей для Вебера парадокс, развернутый во времени, в текстах по теории модернизации обнаруживает себя уже как окончательная данность. Историческое развитие в теории модернизации (и еще более в "обобщающих" работах, чем в упоминавшихся полемических [2]) линейно. Примеры Великобритании, Франции, Японии предлагаются в качестве образцов развития, подчиненного единому унифицирующему началу. В этой схеме развитые страны занимают крайний позитивный полюс на прямой оси, соответствующей движению к современности, поэтому существующие в государственном устройстве, национальной идентичности, современной промышленности проблемы не релевантны процессу и результатам предшествующего развития этих обществ. Можно увидеть следующее глобальное предложение о модели будущего: сначала все страны приобретут известные черты государственного устройства, а затем сообща, приобретя равенство как "современные", возьмутся за решение сопутствующих проблем. Избранные поэтому для примеров общности оказываются внеположенными реальному историческому развитию. Великобритания, например, рассматривается в границах Англии, особенно в период ее буржуазного роста. Тем самым проблемы ирландских территорий, над которыми британское правительство "стремится осуществлять контроль" в настоящее время, остаются в стороне, не разрушая правильности построений и набора примеров концепции.

Например, в [5] обращение к ирландским проблемам Великобритании носит ситуативный характер и объясняется не вполне последовательно с точки зрения общих утверждений об этой стране как примере эффективного разрешения кризиса. Например, "в последние месяцы, конечно, Великобритания переживает большой кризис проникновения, вырастающий из этнического конфликта между протестантами и католиками в Северной Ирландии" [5, 212]. Как можно видеть, в отношении общей схемы и отдельных фактов использованы различные модели истории — линейная и циклическая. Остается непонятным, преодолела Великобритания глобальный кризис проникновения или нет, однако ее пример по-прежнему украшает список лидеров развития. Произвольное установление линейной (и порой циклической — ad hoc) модели истории также позволяет видеть в теории модернизации способ доказательства преимуществ общественного устройства "развитых стран" Запада, а не научное исследование.

Наконец, имеет смысл повторить, что "дифференциация", "участие", "дееспособность" как основные критерии модернизирующихся обществ, при принятии их абсолютного позитивного значения, не используются как категории исследования и анализа. В свете вышесказанного, в утверждении, подобном следующему, можно видеть вполне открыто заявленные политические интересы: "Таким образом, центральной проблемой политической модернизации является способность системы адаптировать себя к меняющимся запросам, впитать их, в смысле практической политики, и гарантировать собственное продолжение перед лицом продолжающихся новых запросов и новых форм политической организации" [2, 26]. Центральной проблемой "новых наций", вставших на путь модернизации по образу обществ Запада, называется способность принять Западные формы политической организации и сохранить их как основные, в способности воспроизводить их и новые на их основе. В модели "развивающегося" общества заложены его свойства как подчиненного и несамостоятельного: как на уровне объекта (ему предписываются образцы экономического и политического устройства), так и на уровне его определения (формирование собственной модели мира, критериев восприятия социальной действительности и конкретных изменений, а в конечном счете — языка самоописания).

Теория модернизации как социальное явление

Можно обобщить предпринятые ранее шаги рассмотрения и обозначить более отчетливо характер теории модернизации как социального феномена. Ранее сделанные в отношении теории модернизации утверждения хорошо согласуются с замечанием Ю.Хабермаса в адрес этой концепции: "Теория модернизации производит два отвлечения от веберовского понятия "современность". Она отделяет "современность" от ее европейских истоков и стилизует ее под нейтральную в пространственно-временном отношении модель социального развития в целом. Более того, она разрывает внутреннюю связь между современностью и историческим контекстом Западного рационализма так, что процессы модернизации не могут более пониматься как рационализация, как историческая объективация структур рациональности" [3, 2]. Взгляд на "иные" общества как на несовершенные машины предполагает особенную привилегированную позицию обозревающего: "Как только внутренние связи между понятием современности и само-пониманием современности, приобретенным в пределах горизонта Западной рассудочности, разорваны, мы можем релятивизировать, так сказать, автоматически продолжающийся процесс модернизации с отдаленной точки зрения пост-современного наблюдателя" [3, 3]. Наш вопрос можно сформулировать следующим образом: как возможна такая позиция, какие условия делают возможным окончательный разрыв с местом рождения современности?

Наблюдение за внутренней эволюцией теории модернизации отчасти позволяет ответить на этот вопрос. Отмеченной особенностью воспроизводства теории модернизации является ее внутренняя теоретическая несвязанность — ненаследуемость проблем от текста к тексту в поисках научного обоснования. Напротив, проблемы "забываются". Не доказанный тезис из одной работы может воспроизводиться в другой как вполне очевидный (в том числе основной — о возможности адекватного переноса Западного социокультурного опыта в иные общества и в длительной перспективе). Эволюцию теории модернизации можно даже на небольшом количестве источников обозначить как присвоение новой практической проблематики (в основном понимаемой в смысле эффективного управления) без поправок, вносимых на теоретическую неопределенность и методологическую непроработанность основных посылок правомочности данного подхода. Из более "практических" работ исчезает проблематика протестантизма, характера институционального участия — то есть неопределенность и вопросы. Напротив, основная схематика ("дифференциация", "мобилизация", "дееспособность") воспроизводится в режиме аксиом, приобретая характер "правильного" взгляда. Обращает на себя внимание также, что этот процесс имеет вполне определенную направленность: от господствующих к подданным — от представителей современного центра (Запада) к модернизирующейся периферии. Так, Х.Джагуарибе [4], производя "ревизию" теории модернизации, разрабатывает уже отдельные ее аспекты, причем связанные с эффективным управлением. Можно заметить, что именно основные посылки уже не подвергаются пересмотру, они вошли в "ревизию" в качестве ее основы: он говорит на языке "действующих" и "функционирующих" систем и их элементов. Модель общества воспринимается уже не как не очевидная в целом, но нуждающаяся в дополнениях.

Воспроизводство постулатов вполне соответствует интересу по мобилизации: "ведущие специалисты" заинтересованы в институционализации своей теории, что ведет к снятию проблемного статуса с основных теоретических положений и объяснению "так есть". "Рядовые" члены, в свою очередь, воспроизводят основные постулаты, так как конформность гарантирует им получение институциональных ресурсов: грантов, постов, публикаций и т.д. Таким образом, характеристика теории модернизации как "империализма" распространяется и на условия ее воспроизводства как факта научной деятельности. Географическая деградация теории как таковой также может быть отнесена на счет указанного ранее эффекта: символическое насилие посредством образования становится "очевидной" схемой восприятия социальной действительности, что уже не позволяет вовлеченным в ее воспроизводство ученым и студентам ставить вопрос об обоснованности первых посылок.

Таким образом, мы прямо подходим к радикальному выводу: теория модернизации как научная практика воспроизводится не в силу ее научной значимости, но в силу ее политической пользы. Причина длительного использования как "признанными учеными", так и "рядовыми членами" схем теории модернизации — ее политическая востребованность. Можно полагать, что и кризис теории модернизации объясняется, прежде всего, изменением политических интересов в связи с ослаблением в середине 80-х биполярной структуры международных взаимодействий, а также установлением некоторого статус-кво в отношениях между "развитыми странами" и их бывшими колониями.

Разрыв с научным (как проблемным) способом описания и помещение себя в позицию современного наблюдателя не-современных обществ связано с выбором ученого в пользу политических интересов или с прогрессом символического насилия, охватывающего самих его распорядителей (например, в форме самоцензуры или политкорректности). Здесь уже становится неважно, сознает ли ученый факт своего участия в решении конкретных политических задач. Продукт его деятельности включает политически оформленный здравый смысл, который он от лица науки навязывает окружающим. Прогресс символического насилия механизируется, образуя цепочку действия, замкнутого на самом себе: поддержание политического смысла теории требует его научного признания, поскольку его научный статус служит условием эффективности символического насилия. Символическое насилие над студентами и коллегами-учеными или насилие ученых над собой — плата за продолжающееся воспроизводство политической практики как академической теории.

Литература

  • Ake C. Social Science As Imperialism: the Theory of Political Development. Ibadan, 1982.

  • Eisenstadt S. Tradition, Change and Modernity. Malabar, 1983.

  • Habermas J. The Philosophical Discourse of Modernity. Cambridge, 1992.

  • Jaguaribe H. Political Development. A General Theory and a Latin American Case Study. N.Y., 1973.

  • La Palombara J. Penetration: A Crisis of Government Capacity// Crises and Sequences in Political Development. Princeton, 1971.

  • Pye L. Identity and the Political Culture// Crises and Sequenses in Political Development. Princeton, 1971.

  • Wallerstein I. Geopolitics and Geoculture. Cambridge, 1994.

    << возврат


  • Мы даем россиянам здоровье
     © Интер-Cоя, 1999-2001